Пьесы. Анфиса.

1 :: 2 :: 3 :: 4 :: 5 :: 6 :: 7 :: 8 :: 9 :: 10 :: 11 :: 12 :: 13 :: 14 :: 15 :: 16 :: 17 :: 18 :: 19 :: 20 :: 21 :: 22

Александра Павловна. Федя. Я прошу тебя...

Анфиса. Не довольно ли, Федор Иванович?

Розенталь. Браво!

Федор Иванович (мрачно). Нет, не довольно. Я еще не сказал самого

важного, я еще не сказал, что она - раба. А я боюсь рабов - они бьют в

спину! Я боюсь этих загадочных существ, у которых куда-то в глубину, в

потемки загнана свобода, а наружу осталась только хитрость и злость.

(Вздрагивает.) Да страшные удары в спину.

Ниночка (громко). Это неправда!

Аносов. Оставь, Нинка, ты куда еще лезешь?

Ниночка (еще громче). Это неправда, неправда, неправда!

Анфиса (бросается к ней). Что с тобой, Ниночка, что ты, голубчик? Вот

что вы делаете, Федор Иванович, вашим... красноречием.

Федор Иванович. О чем ты, Нина?

Ниночка (плачет, громко). Оставь меня. Это неправда, что тебя в

спину... в спину... Я не хочу, чтобы ты думал так, это ужасно думать так, я

не хочу, это неправда...

Федор Иванович. Да, голубчик ты мой... Розенталь, принеси ей воды. Да

ведь я ж не про себя! Ну, кто ж, подумай, ударит меня в спину?

Ниночка. Боже мой, я не могу, я побегу, я побегу в сад! (С плачем

убегает.)

Пианист дико хохочет.

Петя (взволнованно). Померанцев, ты мне друг или нет? Идем за ней.

Померанцев (мрачно). Оставь, Петя. Он прав.

Петя. Идем!

Уходят.

Александра Павловна (бледнеет и шатается). Ой, под сердцем... руку...

Татаринов (дает ей руку). Ну, вот уж это совсем некстати! Талантливо,

но черт знает какая ерунда! И опять-таки нетактично.

Анфиса. А по-моему, даже и не талантливо, а только...

Федор Иванович (смеется). А только? Договаривайте. Знаете: это скверное

свойство - не договаривать или сказать все - и не уходить.

Мгновение они меряются взорами; затем Анфиса гневно хватает за руку

покорного судейского.

Анфиса. Идемте!

Занавес

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ Душный июньский вечер. Гостиная в доме Костомаровых.

Все четыре окна настежь, за окнами непроглядная темень. Улица, на которой

стоит дом Костомаровых, окраинная, малоезжая; и в этот черный душный вечер

она пустынна и нема. Только у ворот тихо беседует отдыхающая прислуга, да

изредка под окном прозвучат чьи-то неторопливые шаг. Темно и душно и в

гостиной. Горит лишь одна лампа с красным матерчатым абажуром; вокруг лампы

на диване и креслах сидят старики Аносовы и Александра Павловна. На

подоконнике одного из раскрытых окон сидит Анфиса; ее совсем почти не видно,

и только, когда она говорит, начинает смутно белеть ее лицо в черной рамке

ночи, черного платья и черных волос.

Александра Павловна (говорит устало и немного расслабленно). И уж какое

лето грозовое: все грозы да грозы, а по деревням пожары. Третьего дня в

Кочетовке девочку молнией убило.

Аносов. На все Божья воля.

Аносова (пристально смотрит на неяркий огонь лампы). Уж на что бы,

казалось, проще: лампа горит, а вот но могу глаз отвести, да и только. До

того измаялась я в темноте, что моченьки моей не стало, будто теперь только

узнала я, какая-такая есть темная ночь.

Аносов. Керосин нужно поберечь. Вон птицы без всяких ламп живут и не

жалуются.

Аносова. Да уж и жалеем! Целое лето так-то вот перед темным окном сидим

да горькие думы свои думаем. Все копеечку бережет старик-то наш.

Аносов. Не ропщи!

Аносова. Да я не ропщу. А вот только намедни, сижу я так-то у окна да и

осуждаю нашу управу! И чего бы думаю, у нашего дома фонарь ей не поставить:

глядела я на него, и все как будто свет в очах. А то поставили углом, - кому

он там нужен!

Аносов. Стало быть, нужен. Тебе одной, думаешь, свет приятен - эка!

Аносова. Думаю это я и осуждаю, а вдруг, глядь, какой-то прохожий, дай

Бог ему здоровья, спичкой чиркнул, папиросу, должно быть, зажигал. И уж до

того приятно это показалось, и уж так-то я этому огонечку обрадовалась: не

забыл, думаю, Господь, о завтрашнем дне напоминает.

Аносов. Так-то лучше! Вот погоди, старуха, скоро именинница будешь, так

целый коробок спичек подарю, такой фейерверк устроишь, как на пожарном

гуляньи, в саду.

Александра Павловна. Почаще бы к нам ходили, мамаша, а то не

дозовешься.

Аносова. Да, попробуй поговори-ка с ним.

Аносов. Нет, дочка, ты уж лучше не приглашай. У тебя своя жизнь,

молодая, веселая, беззаботная, а у нас своя - стариковская, и зачем же мы

будем докучать тебе нашим видом печальным? Вид у нас очень печальный,

Сашенька. Как Божьей милостью затонули мои три баржи безвозмездно и попал я

в несостоятельные должники...

Аносова. Ты, Сашенька, тогда еще в девицах ходила, и вот уж чего не

помню: кончила уже тогда гимназию или еще училась?

Александра Павловна. Да в ту же весну и кончила. Как же вы не помните,

мамаша?

Аносова. Перепуталось все. И себя-то уж плохо помним.

Аносов. И с тех пор берегу я каждую копейку, чтобы удовлетворить моих

господ кредиторов. Конечно, мог бы я и не платить - полгорода надо мною

смеется: вот, говорят, старый дурак, себя кровей лишает, добрым людям брюхо

растит. Даже господа кредиторы и те удивляются, как я им каждое первое число

то пятерочку, а то, Бог даст, и десяточку приношу. Да плюньте вы, говорят,

Пал Палыч, мы уж про всякие ваши долги забыли, но, однако, я не позволяю и

только тихим голосом говорю: дозвольте расписочку в получении.

Александра Павловна. Федя и то говорит: давно бы вам перестать, папаша,

— смешно, право!

Аносов. Нет, не смешно. Но обстоятельства в том, что я люблю

справедливость. Кого Бог покарал? Меня, Павла Павлова, сына Аносова. Так

кому ж отдуваться? Мне, Павлу Павлову, сыну Аносову. Для кажного человека -

вслушайся, Анфиса, и ты в мои слова, ибо говорю я от чистого сердца и духа

моего...

Анфиса (тихо). Я слушаю.

далее