Пьесы. Царь Голод.

1 :: 2 :: 3 :: 4 :: 5 :: 6 :: 7 :: 8 :: 9 :: 10 :: 11 :: 12 :: 13 :: 14 :: 15 :: 16 :: 17 :: 18 :: 19 :: 20 :: 21 :: 22

Удар молота. Голоса звучат испуганно и жалобно.

— О, страшные машины!

— О, могучие машины!

— Будем молиться. Будем молиться машинам.

ГИМН МАШИНЕ

Кто сильнее всех в мире? Кто страшнее всех в мире? Машина. Кто всех прекраснее, богаче и мудрее? Машина. Что такое земля? Машина. Что такое небо? Машина. Что такое человек? Машина. Машина.

Трижды, мрачно соглашаясь, ударяет молот.

Ты, стоящая над миром,— ты, владычица тел, помыслов и душ наших,— ты, славная, бессмертная, премудрая машина,— пощади нас! Не убивай нас — не калечь — не мучь так ужасно! Ты, безжалостнейшая из безжалостных, скованная из железа, дышащая огнем,— дай нам хоть немного свободы! Сквозь копоть твоих стекол, сквозь дым твоих труб мы не видим неба, мы не видим солнца! Пощади нас!

На мгновение умолкают маленькие живые молотки, и трижды безжалостно и тупо ударяет в темноте большой молот. И уже слышны отдельные возмущенные голоса.

— Она не слышит!

— Она глухая,— дьявол!

— Она лжет!

— Издевается над нами!

— Мы работаем для других!

— Всё для других!

— Мы льем пушки.

— Мы куем звонкое железо.

— Мы приготовляем порох.

— Создаем заводы.

— Города.

— Всё для других.

— Братья! Мы куем собственные цепи!

Чистый, живой, резкий, негодующий стук маленьких живых молотков. И в такт ударам негодующие голоса.

— Каждый удар — новое звено.

— Каждый удар — новая заклепка.

— Бей по железу.

— Куй собственные цепи.

— Братья, братья, мы куем собственные цепи.

Глухой удар большого молота обрывает этот бурный и живой поток, и дальше он течет ровно и устало.

— Кто освободит нас от власти машин?

— Покажет небо? Покажет солнце?

— Царь Голод!

— Царь Голод!

— Нет, он враг. Он загнал нас сюда.

— Но он нас и выведет отсюда.

— Он страшен. Он коварен и лжив. Он зол. Он убивает наших детей. У наших матерей нет молока. Их груди пусты.

— Грозным призраком стоит он у наших жилищ.

— От него некуда уйти. Он над всею землею.

— Тюремщик!

— Убийца!

— Царь Голод! Царь Голод!

Удар молота.

— Нет, он друг. Он любит нас и плачет с нами.

— Не браните его. Он сам несчастен. И он обещает нам свободу.

— Это правда. Он дает нам силу.

— Это правда. Чего не может сделать голодный?

— Это правда.

— Чья ярость сильнее?

— Чье отчаяннее мужество? Чего может бояться голодный?

— Ничего.

— Ничего. Ничего!

Несколько ударов молота.

— Зовите его сюда!

— Голод! Голод! Голод!

— Иди сюда, к нам. Мы голодны. Мы голодны!

— Молчите, безумцы!

— Голод! Голод!

— Он идет!

— Царь Голод! Царь Голод!

— Он пришел!

— Царь Голод!

На середину, в полосу багрового света, из горна быстро входит Царь Голод. Он высокого роста, худощавый и гибкий; лицо его, с огромными черными, страстными глазами, костляво и бледно; и волосы на точеном черепе острижены низко. До пояса он обнажен, и в красном свете отчетливо рисуется его сильный, жилистый торс. И весь он производит впечатление чего-то сжатого, узкого, стремящегося ввысь. В движениях своих Царь Голод порывист и смел; иногда, в минуты задумчивости и скорби, царственно-медлителен и величав. Когда же им овладевает гнев, или он зовет, или проклинает — он становится похож на быстро закручивающуюся спираль, острый конец свой выбрасывающую к небу. И тогда кажется, что в движении своем, как вихрь, поднимающий сухие листья, он подхватывает с земли все, что кругом, и одним коротким взмахом бросает его к небу.

Голос его благороден и звучен; и глубочайшей нежности полны его обращения к несчастным детям.

Царь Голод. Дети! Милые дети мои! Я услыхал ваши стоны и пришел. Бросьте работу! Подойдите ко мне. Бросьте работу.

Останавливается выжидающе, озаренный красным светом раскаленной печи. И медленно собираются вокруг него работающие. Только трое из них вступают в полосу света и становятся видимы отчетливо, остальные же стоят грудою темных теней; и только кое-где случайный луч выхватывает из мрака голое могучее плечо, поднятый молот или суровый профиль.

И те, которые видимы, таковы по своей внешности. Первый Рабочий -могучей фигурой своею и выражением крайней усталости походит на Геркулеса Фарнезского. Ширина обнаженных плеч, груды мускулов, собравшихся на руках и на груди, говорят о необыкновенной, чрезмерной силе, которая уже давит и отягощает обладателя ее. И на огромном туловище — небольшая, слабо развитая голова с низким лбом и тускло-покорными глазами; и в том, как наклонена она вперед, чувствуется какая-то тяжелая и мучительная бычачья тупость. Обе руки рабочего устало лежат на рукояти громадного молота. Второй Рабочий —молодой, но уже истощенный, уже больной, уже кашляющий. Он смел — и робок; горд — и скромен до красноты, до заиканья. Начнет говорить, увлекаясь, фантазируя, грезя,— и вдруг смутится, улыбнется виноватой улыбкой. На земле он держится легко, как будто где-то за спиною у него есть крылья; и, кашляя кровью, улыбается и смотрит в небо.

Третий Рабочий —сухой, бесцветный, будто долго, всю жизнь, его мочили в кислотах, съедающих краски. Так же бесцветен и голос его; и когда он говорит, кажется, будто говорят миллионы бесцветных существ, почти теней. Звук маленьких живых молотков совершенно затихает.

далее