Пьесы. Анатэма.

1 :: 2 :: 3 :: 4 :: 5 :: 6 :: 7 :: 8 :: 9 :: 10 :: 11 :: 12 :: 13 :: 14 :: 15 :: 16 :: 17 :: 18 :: 19 :: 20 :: 21 :: 22

Давид ( в смертном томлении). Ой, я не дойду, понесите же меня, Нуллюс. Разве я говорю, что меня не надо побить камнями,— ах, ну и пусть меня побьют камнями. Понесите же меня, Нуллюс! Я тихо лягу на пороге, я только взгляну в щелочку, как кушают... маленькие дети... Ой, борода, Ой, страшная борода... Ой, не бойся, мой маленький,— ты один умный, ты один смеешься. Деточки мои, мои маленькие деточки.

Анатэма ( топая ногой). Ты ошибаешься, Давид . Ты мертв. И мертвы дети. Земля мертва — мертва — мертва. Взгляни.

С усилием Давид встает и смотрит, простирая уже слабые, полумертвые руки.

Давид. Я вижу, Нуллюс. Мой старый друг... мой старый друг, побудьте здесь, я прошу вас, а я пойду к ним. Знаете ли, Нуллюс... (Путается.) Кажется, я нашел одну копейку... (Смеется тихо.) Я же говорил тебе, Нуллюс, взгляни на эту бумагу... Абрам Хессин мой друг... (Убедительно.) Абрам Хессин мой друг. (Падает и умирает.)

В отдалении, замирая, сдержанно грохочет гром, словно по огромным каменным ступеням нисходит кто - то , одетый в тяжкие железа. Уже темно от черных клубящихся туч, но затихает порывистый ветер; до самой воды спустилось красное солнце и, в прорыве облаков, показало свой округленный верх, свою как бы стынущую огромную близкую массу. И скрылось.

Анатэма ( наклонившись). Теперь правда? Умер? Или опять лжешь? Нет — честная смерть. Дай кулак. Разожми. Не хочешь? Но ведь я сильнее. (Встает и рассматривает что-то в руке.) Копейка. (Бросает презрительно. Ворошит ногою труп Давида.) Прощай, глупец. Завтра твой труп найдут здесь люди и схоронят пышно по обычаю людей. Добрые убийцы, они любят тех, кого убивают. И из тех камней, которыми тебя побили за любовь, они построят высокий — кривой — и глупый памятник. А чтобы оживить его нелепо-мертвую громаду — меня посадят на вершине. (Смеется. Сразу обрывает смех и становится в надменно-актерскую позу.) Кто вырвет победу из рук Анатэмы? Сильных я убиваю, слабых я заставляю кружиться в пьяном танце — в безумном танце — в дьявольском танце. (Ударяет ногою по земле.) Смирись, земля, и дары принеси мне покорно: убивай — жги — предательствуй, человек, во имя господина твоего. По морю крови, пахнущей так сладко, на красных парусах, сверкающих так жарко, направляю я мою ладью... (К небу. быстро.) К тебе за ответом. Не собакою, ползающей на брюхе,— знатным гостем, владетельным князем земли причалю я к твоим немым берегам. (Величественно.) Приготовься. Я — точного потребую ответа. Ха-ха-ха! (Со смехом скрывается во тьме.)

Занавес

СЕДЬМАЯ КАРТИНА

Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Все так же тяжко подавляют землю железные, извека закрытые врата, за которыми в безмолвии и тайне обитает начало всякого бытия, Великий Разум вселенной. И все так же безмолвен и грозно неподвижен Некто, ограждающий входы,— ничего не произошло, ничто не изменилось. Ужасен серый свет, немой, как серые камни, ужасно место — но Анатэма любит его. И вот снова показывается он; но не ползет он на брюхе собакою, не прячется за камни, как вор — как победитель, надменной поступью, медлительной важностью движений он старается закрепить свою победу. Но так как никогда не может быть правдивым дьявол и нет предела сомнениям его, то и сюда он вносит вечную раздвоенность свою: идет, как победитель, а сам боится, закидывает голову кверху, как властелин, а сам смеется над преувеличенною важностью своей; мрачный и злой шут — он тоскует о величии и, принужденный к смеху, ненавидит смех. Так, важничая чрезмерно, доходит он до середины горы и ждет в горделивой позе. Но как огонь сухое дерево,— пожирает безмолвие его неуверенную важность — и уже торопится он, даже не выдержав паузы, как плохой музыкант, скрыть себя и свои сомнения и свой ненавистный страх в густой чаще шуток, крика громкого и торопливых жестов. Топает ногой и кричит притворно-грозным голосом.

далее