Леонид Андреев
начальная страница | биография | музей | библиотека | галерея | гостевая | ссылки | e-mail 

Очерки и фельетоны. S. O. S.

То, что ныне по отношению к истерзанной России совершают Правительства союзников, есть либо предательство, либо безумие.

Или они знают, что такое большевики, которых они приглашают на Принцевы острова для примирения их с растерзанной их же руками и окровавленной, умирающей Россией - тогда это простое предательство, отличающееся от других случаев такого же рода лишь своим мировым масштабом. Тот элемент неожиданности, что так остро поразил всех верующих в благость и справедливость союзников, есть также вещь обычная для таких случаев: все предательства неожиданны и если 6ожественный Иисус прекрасно знает, куда и зачем отправляется Иуда, то все ученики его продолжают оставаться в счастливом неведении вплоть до самого классического поцелуя. Впрочем, я не намерен входить в психологию предательства: она всем нам хорошо известна; что же касается обстановки - вместо нежного поцелуя - радио и Эйфелева башня, то она естественно меняется и прогрессирует со временем, не создавая никаких новых ценностей по существу. Нет надобности останавливаться и на целях предательства, они все те же со времени Иуды: Голгофа для одного, серебреники для другого. Иногда, впрочем, и веревка, ... но это уже относится к патологии предательства, а не к его нормальной и здоровой психологии.

Либо другой случай: союзники не знают, что такое большевики, которых они приглашают для дружеской беседы, и тогда это безумие. Ибо теперь, после полуторагодичного властвования большевиков в России, их выступления в Германии и других странах, только безумный может не знать, какую силу зла и разрушения представляют собою эти дикари Европы, восставшие против её культуры, законов и морали. Нужно совсем не иметь Разума, чтобы не понять простых и ясных поступков, действий и вожделений большевизма. Надо не иметь глаз, как слепому - или иметь глаза, но ничего ими не видеть, - чтобы не различить на поверхности земли этой огромной России, сплошь превращённой в пепел, огонь, убийство, разрушение, кладбище, темницы и сумасшедшие дома, каким стал от голода и ужаса целый город Петроград, да с ним и многие другие. Надо совсем не иметь ушей - или иметь, но ничего ими не слышать, - чтобы не услыхать этих воплей и стонов, воя женщин, писка детей, хрипения удушенных, треска непрерывных расстрелов, что составляют неумолчную песню России в течение последних полутора лет. Надо совсем не знать разницы между правдой и ложью, между возможным и невероятным, как не знают её сумасшедшие, чтобы не почувствовать социалистического бахвальства большевиков и их неистощимой лжи: то тупой и мёртвой, как мычание пьяного, как декреты Ленина, то звонкой и виртуозной, как речи кровавого шута Троцкого, то беспритязательно простой и наивной, как та ложь, какою обманывают маленьких детей, животных и... народы. Что-нибудь в роде клока сена, которым животное заманивают в стойло, или официального заявления Совета, что через Атлантический океан можно перейти вброд, или человеколюбивого приказа: в виду отмены смертной казни, немедленно расстрелять такую-то кучу буржуев. В частности, слух союзных Правительств должен быть поражён особым и смертельным недугом, чтобы не слышать не только воплей России (нынче весь мир вопит), но и тех вразумительных и ясных докладов о сущности большевизма, что делались им г.Нюлансом, г.Скавениусом и другими, очень многими другими достойными доверия людьми.

Далее: надо совсем не иметь памяти, как не имеют её умалишенные, чтобы забыть о пломбированных вагонах, о происхождении русского большевизма из недр германского имперского банка и преступной души Вильгельма, о Брестском мире, который германские агенты совершали с теми же германскими агентами, как последнюю возможность победы над Согласием. Приэтом попутно следует забыть Пруссию и Галицию, до насыщения пропитанные русской кровью, и Корниловых-Калединых, павших одиноко жертвою долга и союзной верности, и адмирала Щастного, и Духонина, и разрушенный Ярославль, и мальчиков юнкеров, и студентов, доверчиво погибавших во имя России и ваше, дорогие союзники, и те многие тысячи русских офицеров, которых по той же причине гонят, убивают и преследуют, как собак и которых вы - бессознательно, конечно! - ныне так безбожно оскорбили вашей нежностью с убийцами и палачами. Для полноты беспамятства надо забыть и то, что завтракать в Париж собирался Вильгельм - Вильгельм II, германский император, а г.Вильсон завтракает лишь по счастливому случаю, переплыв два океана; Атлантический - и океан русской крови, пролитой в защиту союзного дела.

Далее: надо вовсе не иметь чувства достоинства и даже простой опрятности, надо совсем не знать различия между чистым и грязным, как не знают его умалишённые, употреблять в пищу нечистоты, умываться помоями вместо воды, – чтобы с приятной улыбкой проглотить, как подсахаренный ананас, все те оскорбления, насмешки глумливые издевательства и откровенные, чистосердечные пинки, какими награждались представители всех союзных народов в большевистском Петрограде. Я не говорю об аресте румынского посла г.Диаманди, против которого в своё время протестовали даже абиссинцы: г.Диаманди настолько не «великая держава», что ему незачем сходить с ума, чтобы скромно и с достоинством молчать. Не говорю о швейцарском посланнике и других малых сих, невинная нейтральность которых также пострадала от беззастенчивой руки большевика. Не смею говорить и о г.Вильсоне, который своевременно в ответ на свою сочувственную радиотелеграмму свежей Советской власти получил совсем дикую и горячую «пощёчину» от Зиновьева: для христианина и гуманиста это лишь повод подставить другую щёку, что ныне и исполняется. Но - нападение и убийство в английском посольстве? Но соответственное объявление большевиков, стоящими вне закона?

И, наконец: имея глаза и уши, имея разум и волю - надо быть или таким же дикарём, как сами большевики, или человеком, который страдает нравственным помешательством, чтобы остаться равнодушным к бесчеловечной деятельности большевиков и называть её каким-нибудь другим именем кроме преступления, убийства, лжи и грабежа. Нужно быть самому нечеловечески, скотски или безумно безнравственным, чтобы называть «внутренними делами» тот случай, когда здоровенный мерзавец насилует женщину, или жестокая мать истязает ребёнка и не вмешиваться под тем предлогом, что упомянутые действия некоторой группой людей называются «социализмом» или «коммунизмом». Есть слова священные и велико их очарование для живой человеческой души, но когда эти зловещие шуты своих тёмных и злых китайцев, нанятых для убийства, называют «авангардом китайской революционной демократии», - то нужно иметь не Живую, а мёртвую душу, чтобы пойти на эту жалкую и постыдную приманку. Здесь наглою шумихою ходячих терминов нагло замазывается преступное существо дела: наём желтолицых убийц для истребления европейцев - случай, доселе небывалый в летописях самой злой европейской тирании!... И страшно сказать: одурелая Европа уже год смотрит во все глаза на этих экзотических зверей, которых кормят нашим телом, - и всё ещё не может сообразить, что такое перед нею: «авангард демократии» или авангард чертей, выброшенных адом для уничтожения несчастной земли. Зовут на Принцевы острова!

Перечисленные дефекты, какие необходимы для того, чтобы не знать большевика, дают в целом законченный образ совершенного Безумца - человека, лишённого зрения и слуха, памяти и сознания, разума и воли, человека, страдающего нравственным умопомешательством, грязного и тупого. Никто, однако, не может допустить мысли, чтобы во главе величайших современных держав стояли простые пациенты из сумасшедшего дома. Их всему миру известные имена, их энергичная и вполне разумная деятельность в продолжении войны, наконец, то уважение, которое до сих пор питали к ним даже враги, - делают такую мысль не только нелепой и недопустимой, но даже оскорбительной. Конечно, они не сумасшедшие.

Но если это не 6езумие, то...?

Как ни ясен неизбежный вывод, я пока остерегусь его делать. Жизнь не всегда подчиняется суровой и прямолинейней логике. Основы человеческих действий так сложны и многообразны, - в частности, искусство политики, как и чёрная магия, столь тёмное и тонкое дело, что и здесь помимо двух указанных объяснений: предательство пли 6езумие, могут существовать и иные побудительные причины, затерявшиеся в лабиринте громких слов, в пышности декораций и торжественности завтраков, цилиндров, приёмов, процессий и экскурсий по развалинам. Со всех фотографий на меня успокоительно смотрят зубы г.Вильсона, обнажённые широкой и радостной улыбкой, и многие другие такие же обнажённые зубы сопутствуют ему, - но я положительно не уверен в искренности этой успокоительной и беспечной улыбки. Так ли ясна душа г.Вильсона, как его фотографическое лицо? Так ли спокойны и тверды мысли г.Л.Джорджа, как выражение его фотографических глаз? Нет ли там некоторых тайных опасений, неразрешённых колебаний, некоторой смутной нерешительности, основанной на каких-то неясных расчётах?

Тогда не надо и прямого предательства, чтобы свершилось то, что свершилось, и танцующий убийца-большевик отправился на прекрасные острова. И - возвращаясь к Евангелию, столь дорогому для г.Вильсона - не надо ли тогда классический и страшный образ Иуды заменить другим образом, не менее классическим, но гораздо более простым, распространённым и общечеловечным: Пилата, умывающего руки?

Пилат знал, что Иисус - праведник. Об этом предупреждала его и жена. И он не был ни безумен, ни подл, но он был Пилат. И, сказав: «не повинен в крови праведника сего» - он умыл в доказательство руки и отправил праведника на суд к Каиафе. Каиафа послал к Анне. Анна обратно к Каиафе ... и разве отсыл России на Принцевы острова не напоминает этого хождения по честным судьям с веревкою на шее? Ходи и ты, Россия, пока доходишься до креста! Не повинны в крови твоей ни г.Вильсон, ни г.Л.Джордж - разве весь мир не видел, как они умывали руки? Все видели и многие услужливо подавали полотенце.

Однако: стоило ли в начале кричать так громко, чтобы кончить - Пилатовым. фальцетом? Стоило ли вступаться за нейтралитет Бельгии, защищать Сербию, поднимать миллионы людей на миллионы, проливать моря крови, грозить Германии Страшным Судом за её бесчеловечность, рыдать над Луненом и Лузитанией, клясться и взывать к небу, пять лет истово бить себя кулаком в грудь перед богом Человечности - и кончить умывальником! Обворожённый речами, декларациями и клятвами - как светлейшего праздничка, как воскресения всех мёртвых ждал мир победы Согласия; её ждали и мёртвые, чьей жизнью было куплено дорогое торжество. Люди верили, что с победою этих хороших господ, которые так хорошо говорят о добре и зле, на землю вступит сама Справедливость; что мир, принесённый ими, будет истинным миром, а не новой кровью, огнём и мукой, истреблением беззащитных, пределом нечеловеческих страданий.

И когда над окровавленной землёю прозвучал колокол победы - сколько 6ледных лиц озарилось улыбкой надежды и счастья - как почернели и исказились зловещие лица убийц, ужаснувшихся перед лицом воскресшего Закона! Это были сказочно-прекрасные, фантастические дни, когда улыбнулся измученный, мрачный Петроград и поверил в англичанина как В Бога; это были страшные и счастливые сны, грёзы мученического 6езумия, когда в. каждом выстреле угадывали английскую пушку и бегали на Неву, чтобы посмотреть на английский флот, «прибывший ночью». И дрожали убийцы, и достаточно было показать только чучело англичанина, чтобы вся эта Каинада обратилась в паническое бегство. И ... что вышло?

Обманутые живые и мёртвые. С нелепым упорством вы гоняетесь за старым, жалким, бессильным Вильгельмом, чтобы судить его за грехи народа - и дружески протягиваете руку здоровенным молодым убийцам и ворам, чудовищам и уродам, которые продолжают проливать кровь невинных. Да, она льётся бессмысленно и страшно, и в этой бессмысленности - ужас и преступления большие, нежели в пятилетней войне. И воспрянул духом обласканный убийца, и уже не хочет бежать, а насмехается над вами и не боится даже живого англичанина, так как принимает его только за чучело.

«Война кончена! Больше ни одного убийства! Долой оружие» - вот тот грозный и благостный приказ, которого ждали люди от Согласия и его силы, увенчанной победою. А вместо того - тихое шипение выдохшейся гуманности, которою г.Вильсон обрызгивает раскалённые угли ... и кровь, кровь, кровь.! По-прежнему трещат выстрелы, кем-то берутся и кем-то отдаются города, кого-то бьют и режут, что-то разрушают и уничтожают. С силою лесного пожара, раздуваемого ураганом, распространяется кровавый и бессмысленный Бунт, пробирается под землёю, вспыхивает за спиною и по бокам, бросает искры на солому - и не в силах противиться ему ослабевшая Европа, нервно обессиленная пятью годами лишений, ещё не вышедшая из полосы того психического возбуждения, что создалось войною и ныне превращает все европейские массы в группы неуравновешенных людей, в податливый и беспомощный объект для самых диких внушений. Нерешительность и внутренняя двойственность вождей «мировой политики», помешавшая им сразу и определённо стать на ту или иную сторону, всё дальше вовлекает их в смертоносные объятия Бунта, который уже удушил Революцию в России, душит её в Германии и не нынче завтра всю Европу (а за нею и Америку) превратит в арену повальной резни и разбоя, войны всех против всех. Сегодня нет электричества в Берлине, завтра в Лондоне не хватит угля, а пройдут ещё недели, и кто знает? - быть может, остановятся все дороги, замрут в своих гаванях пароходы с хлебом и костлявый Голод воцарится над Европой, выметая последние живые остатки правых и виновных...

Так мстит Судьба за нарушение клятв, какими клялось Согласие перед богом Человечности. Да, они были нарушены всенародно и громко в тот роковой момент, когда Эйфелева башня с высоты своей начала рассылать приглашения убийцам и жертвам - и это подтвердили те честные русские деятели, что с презрением и ужасом отвергли лицемерное, малодушное и губительное приглашение. Обмануты живые и мёртвые и об одном нужно молить жестокую Судьбу: чтобы дала она время одуматься - если не поздно! - задержать на миг свою карающую руку ... и не осуществила мрачных предчувствий того, кто уже видел разрушение своей родной страны.

И не к правительствам Согласия, уже сказавшим своё тяжёлое слово, обращён мой молитвенный вопль: «спасите наши души!» Нет, не к ним, нарушителям клятв, а к ВАМ, люди Европы, в благородство которых я верю неизменно, как верил всегда.

Как телеграфист на гибнущем пароходе, что сквозь ночь и тьму шлёт последние призывы: «скорее, на помощь! Мы гибнем. Спасите наши души!» - так и я, движимый верою в человеческую благость, бросаю в тёмное пространство мою мольбу о гибнущих людях. Если бы вы знали, как темна ночь над нами, слов нет, чтобы рассказать об этой тьме!

Кого я зову? Я не знаю. Но разве телеграфист знает, кого он зовёт? Быть может, на тысячи миль пустынно море и нет живой души, что услышала бы его мольбу. Ночь темна. Быть может, кто-то далёкий и услышит его, но подумает: зачем я пойду так далеко? я и сам могу погибнуть! - и продолжит свой ночной невидимый путь. Ночь темна и море страшно. Но он верит и зовёт настойчиво, зовёт до последней минуты, пока не погаснет последний свет и не умолкнет навсегда бессильный радио.

Во что он верит?

Он верит в человека, как и я. Он верит в закон человеческой любви и жизни: нельзя, чтобы один человек не помог другому, когда тот погибает. Не может быть, чтобы человек без борьбы и помощи отдал другого человека морю и смерти. Не может быть, чтобы никто не пришёл на помощь зовущему. Кто-то должен придти. Я не знаю его имени, я ясно прозреваю его человеческие черты, его душу, сродную моей. Сквозь холод и ненастье я почти чувствую тёплое прикосновение его энергичной и дружеской руки, напряжённой волею к помощи и человеческим сочувствием. Я ощущаю эту волю к помощи, которая напрягает его мышцы, делает зоркими глаза, озаряет светом и решимостью его быстрый и твёрдый человеческий ум. Я его вижу, я его знаю, я его жду - это человек.

Не о помощи Народу Русскому я его прошу. Это слишком велико - Народ Русский, чтобы спасать его: над его жизнью и смертью властен только Бог. В эти скорбные дни, когда презрение, издевательства и насмешка глупцов стали уделом больной и поверженной России, я с гордостью ношу имя русского и твёрдо верю в её грядущую славную жизнь. Также твёрдо верю, как верю в твоё будущее, благородная Франция, и твоё, Германия, наш побеждённый враг, и в твоё, старая и мудрая Европа, мать мира и наша общая мать! Такие колоссы, как Народ Русский не погибают. Придут ли правительства Согласия на помощь к своему союзнику - России, или предоставят ей самой выбираться из гнилой трясины, - Россия в урочный час встанет со своего одра, и выйдет просветлённою, и по праву займёт своё место среди великих народов мира. То, что так страшно для нас, маленьких и смертных людей, живущих мгновением - то лишь единый удар сердца для великого и бессмертного народа. Сотнею тысяч погибших больше или сотнею тысяч меньше, годами страдания больше или меньше - что это значит для России с её великою и неисповедимою судьбою!

Нет, не о помощи Народу Русскому прошу я тебя, человек. Но вот эти тысячи, которых «больше или меньше», вот эти тысячи людей, у которых жизнь единственна и так мгновенна и которые гибнут ежечасно в невыносимых страданиях - или живут, но так, что это хуже всякой смерти! Это не важно, что они называются «русскими» ё важно, что это люди, страдания которых начались так давно и продолжаются бесконечно, продолжаются беспросветно, как в настоящем аду, из которого нет выхода и над которым безраздельно господствуют злые и страшные силы. Их страдания ещё можно сократить, смерть ещё можно отвлечь от их голов и о спасении их душ я посылаю мою человеческую мольбу.

Мой друг, я не стану рассказывать тебе, как нам больно и страшно в нашей теперешней России, в нашем мученическом Петрограде. Я не смогу рассказать. Всё что я попробую рассказать, будет бледно и ничтожно наряду с действительностью. Чтобы рассказать - нужны слова, а нынче все слова, как и деньги, стали фальшивыми и уже не стоят того, что в них сказано: целые горы словесной лжи нагромоздились в мире - и под этою грудою бессильным и вялым кажется правдивое слово, отражённое тысячью уродливых теней. Как раскрывать уста для молитвы, когда престолослужительствует сам пьяный Сатана? Вот я скажу слова: ужас - убийство - кровь ... и что это скажет уху, в течение пяти лет почти не слыхавшему иных слов? Вот я стану описывать ужасы вымирающего Петрограда - и разве это не прозвучит чем-то старым, уже рассказанным когда-то, а в худшем случае не покажется ли жалкою выдумкой романиста, патетическим преувеличением адвоката, который хлопочет за своего клиента?

Нет, я не стану рассказывать ни о количестве, ни о качестве наших страданий: уже достаточно сказано слов другими и новых слов не найдётся на человеческом языке. Но на одно свойство этих страданий я позволю себе указать: это - чувство беззащитности для себя и чувство безнаказанности для убийц. Не так страшно умирать или терпеть страдания, граничащие со смертью, когда ты чувствуешь за собою руку Закона, который так или иначе, рано или поздно, но не позволит безнаказанно проливать твою кровь, не уподобить тебя простой бутылке кваса, которую походя вылил на мостовую кто-то пьяный и беззаботный. Не страшно умирать, когда ты ещё веришь в совесть убийцы и думаешь, что в ней он найдёт рано или поздно свою кару. Но страшно умирать, но невыносимо больно страдать, когда это происходит на площади, среди бела дня, под равнодушными взорами людей и самого Неба - и знать, умирая, что нет совести у убийцы, что он сыт, весел и богат, что под покровом лживых слов он не только не потерпит кары, но заслужит чей-то восторг, чьё-то уважение и низкие поклоны! Страшно, когда детишки голодны и умирают, а убийцы сыты, и Троцкий в свой рот опрокидывает последнюю бутылку молока! Страшно знать, что для мертвецов не хватает могил в Петрограде, а для этих господ открыты дороги не только на Принцевы острова, но и по всему миру, что с их награбленным богатством им доступны все лучше климаты, все лучшие места продажной земли! Невыносимо думать, умирая, что на чьих-то бесчеловечных весах ты весишь не больше мошки и твоя драгоценная жизнь выбрасывается из мира, как плевок.

И я не знаю, насколько моя вера в человека может найти себе отклик в мученическом Петрограде: там едва ли верят теперь не только в человека, но и в Бога.. И это: потеря всех верований в человеческую и божескую справедливость, безнаказанное попрание всех высших свойств человеческой души - есть страдание большее и горшее несравненно, нежели все физические муки в большевистских застенках. Оттого мы все почти сумасшедшие, оттого даже наиболее стойких из нас лишь тонкая грань отделяет от последнего отчаяния и самоубийства. Трудно сохранять жизнь - почти счастьем кажется избавление от неё!

Кто знает, - быть может, и это моё обращение к тебе есть также сумасшествие, которым я охвачен наравне с другими: может быть, тебя нет совсем и я ловлю только призрак человека ...
Нет, я верю в тебя, но скажу горькую правду: все силы свои должен я собрать для этой веры, для этого неуместного вопля, всё бесплодие которого минутами так ясно представляется моему уму. Нет, я ещё верю в тебя - и сделай же так, человек, чтобы моя вера стала верою и тех несчастных, кто сейчас, в эту минуту томится отчаянием в беспросветном Петрограде и уже подымает руку, чтобы убить себя и своего ребёнка! Это гибнет душа человека!

Мой друг, встань и протяни нам руку. Каждый отдельный француз - я обращаюсь к тебе и тебя зову. Пусть или слабосильны, или ошибаются твои вожди - исправь их ошибки и твоею силою умножь и подкрепи их силу. Ещё ребёнком я научился любить и уважать тебя, француз, и в истории твоей жизни искать великих образцов рыцарства и великодушного благородства. От тебя я узнал о свободе, равенстве и братстве, с ними жил всю жизнь, с ними хочу и умереть. С тобою я плакал, когда германские полчища топтали твою прекрасную Францию, и знаю, ты не засмеёшься над моими теперешними слезами.

И ты, каждый отдельный англичанин, - к тебе я обращаюсь: спаси паши души! Это ты на твоём языке, создал этот призыв, который стал законом на всех морях и властно поворачивает к гибнущему судну носы всех корабле - и ты не оставишь его звучать напрасно. Когда Германия во весь голос распевала о своей ненависти к тебе, уже тогда в её голосе звучали страх и сознание неминуемой гибели: она знала, что это ты - тот человек, у которого слово подобно закону и обещание равно исполненному делу. Нас ещё надо называть по имени - и достаточно сказать одно слово: человек, чтобы сразу узнать англичанина. Встань же, человек, и протяни руку: здесь гибнуть люди здесь гибнуть женщины и дети!

И ты, каждый отдельный американец, - тебя я зову. Ты молод и богат, ты широк духом и энергичен, ты хочешь, чтобы факел твоей Свободы 6росил свет и на далекую Европу - приди же и взгляни, как нам тяжело, в каком бесчеловечном рабстве томится наше тело и дух. Только взгляни и, уверяю тебя, ты ужаснешься и проклянёшь тех обманщиков и лжецов, что злейшую тиранию выдавали тебе за порыв к свободе всего русского народа!

И ты, каждый отдельный итальянец, и ты, швед, индус и кто бы ты ни 6ыл: среди всех народов существуют благородные люди и каждого человека я зову - каждого в отдельности! Ибо настало время, когда не за кусок земли, не за господство и деньги, а за человека, за его победу над зверем должны бороться люди всей земли. Поймите, что это не революция то, что происходит в России, уже началось в Германии и оттуда идёт дальше - это Хаос и Тьма, вызванные войною из своих чёрных подполий и тою же войною вооружённые для разрушения мира!

Пусть ваши нерешительные правительства дают оружие и деньги - вы, люди, дайте самих себя, вашу силу, мужество и благородство. Пусть отдыхает усталый, пусть в свою тёплую нору забирается малодушный, пусть спит, кто может спать в такую страшную ночь, но вы, кто силён и не устал, в ком бьётся мужественное сердце - идите на помощь людям, гибнущим в Росси.

Организуйтесь!

Только твёрдо организованная, разумная сила в состоянии бороться с безбрежным хаосом, с бесформенным, широким, всё проникающим Бунтом. Огонь не тушат огнём и всякая вооружённая, но не твёрдо организованная, не разумная толпа, вышедшая на борьбу с бунтом, сама становится достоянием бунта и только усиливает пожар. Строго проверяйте самих себя, идите только с ясным сознанием высокой цели, иначе вы сами погибнете на пути. Нельзя посылать пьяниц на охрану винных погребов - нельзя слепому поручать охрану маячных огней.

Организуйтесь!

Формируйте батальоны и армии. Я думаю, в этом помогут вам и ваши правительства, нерешительность которых исчезнет перед вашею благородною волею. Малыми силами, которые ныне разрозненно и одиноко вступают в борьбу с большевиками, только затягивается борьба и проливается лишняя человеческая кровь. Голый Разум не властен над ними: что значит сам Сократ против пулемёта? Они знают только силу и только силе способны они подчиняться. Всякая слабость, хотя бы слабость ребёнка или женщины, укрепляет их, в крови они черпают ярость и веселье. Но перед организованной и твёрдой силой они падут бесшумно - без выстрела, без того сопротивления, которое вызывает неизбежное убийство и кровь. Их просто не станет, они исчезнут, растают, как тает тьма перед светом - кто убивал когда-нибудь темноту? Не надо будет убивать - и этого великого счастья вы достигнете силой. Организуйтесь!

Моё последнее обращение - к тебе, журналист, кто бы ты ни был, англичанин, американец или француз: поддержи мою мольбу о гибнущих людях! Я знаю: сотни миллионов денег брошены на подкуп печати, тысячи станков фабрикуют и выбрасывают ложь, тысячи лжецов кричат, вопят, мутят воду, населяют мир чудовищными фантомами и масками, среди которых теряется живое человеческое лицо. Самый воздух подкуплен и лжёт: эти фальшивые радио, что дьявольскими кругами опутывают всякую редакцию, эти ночные вести, что назойливо стучатся в дверь, лезут в уши, мутят сознание! Но я знаю и другое: как есть люди среди двуногих, так есть и люди-журналисты, те, кому издавна присвоено имя рыцарей св. Духа, кто пишет не чернилами, а нервами и кровью - и к ним я обращаюсь ... к каждому в отдельности! Помоги! Ты понимаешь, в какой опасности человек? - помоги!

Но скорее! Скорее!

Что ещё сказать тебе, мой друг? Скорее - приходи скорее!

6 февраля 1919 года

Финляндия.

------------------------------
S.O.S. - сокращённое от «Save our souls» (в переводе: «Спасите наши души») - условный знак по английскому радио-коду, с которым обращается за помощью гибнущее судно.
/ Очерки и фельетоны.

начальная страница | биография | музей | библиотека | галерея | гостевая | ссылки | e-mail 


Рейтинг@Mail.ru